Вран
|
# Дата: 8 Июн 2004 16:10
Сообщение: 17703
Заголовок: Старая статья о Стругацких [Публикуется впервые]
БРЕМЯ УЧЕНИКОВ
Вместо предисловия
В этой статье собраны все критические мнения, которые я высказывал о Стругацких в частных беседах, и все критические мысли, которые в разное время приходили мне в голову. Статья ни в коей мере не претендует на беспристрастность и объективность. Напротив, она тенденциозна, написана прямолинейно и жестко.
Фэны непрерывно твердят, что писатели Стругацкие – выдающиеся мыслители века, великие гуманисты, и просто мудрые люди. Попытаемся как-то уравновесить все эти бесконечные славословия категоричной критикой.
Здесь собраны всевозможные CONTRA. Когда-нибудь, возможно, будет написана и другая статья, где будут собраны PRO, и, наконец, третья статья, где будет объединено и то и другое, а стиль немного смягчится. Но это дело неопределенного будущего. А пока предлагаю вниманию читателя субъективное развенчание Стругацких как мыслителей и как гуманистов, званием которых их стремятся отметить фэны.
Вот, кстати, запись типичного фэна, некоего Георгия Маджирова, в гостевой книге на сайте Стругацких, от 22 апреля 2002 г.:
«…Хотя Вы и не признаете себя философом, факт существования этого интервью, в котором разные люди со всего света обращаются к Вам за разъяснениями и советом, и получают их, говорит как раз об этом.
Вы абсолютный нравственный и интеллектуальный корректив всего человечества, не поколебленный ничем. Ваши познания о мире очевидно настолько верны, что нет в мире известного факта, который противоречил бы им. В этом отношении таких людей как Вы очень немного.
Все, кто обращаются к Вам /я в этом числе/, делают это как к Учителю, поскольку очевидно для всех Вы Учитель. Эту тяжеленную ношу, уверен, не потянул бы никто из живущих ныне писателей, ученых, интеллигентов.
И поскольку Вы очевидно осознаете свое неслучайное назначение, почти во всех Ваших работах проходит нитью идея воспитания человека человеком…»
Часть I. Стругацкие – выдающиеся мыслители ХХ века?
§ 1. Для начала зададимся вопросом: кого вообще следует считать мыслителем?
Кем являются, например, астрофизик Стивен Хокинг, этолог Конрад Лоренц, философ Имманул Кант, писатель Станислав Лем? Следует ли считать мыслителями их?
Да, безусловно.
А кем является Эдисон, изобретший электрическую лампочку, и осчастлививший ею весь цивилизованный мир? Тоже мыслителем?
Нет.
Дело, конечно, вовсе не в том, что Эдисон цинично заявил: «Меня не интересуют изобретения, которые нельзя немедленно продать». Человек, занятый интеллектуальным трудом, может интересоваться именно научной теорией, быть очень одаренным, добиться крупных успехов в избранной им области знания, и – все-таки не быть увенчанным лаврами мыслителя.
В чем же дело?
Этим высоким титулом обычно награждают того ученого или интеллектуала, чьи исследования создают концепцию, выходящую далеко за установившиеся рамки его специальности. Того, кто умеет перевести полученные результаты на достаточно простой язык, стать понятным и специалистам из других областей знания, и вообще образованным людям. Того, кто оказывается сразу и исследователем, и популяризатором. Того, кто при этом не преступает достоверности, и не впадает в дилетантизм.
Мыслитель – это человек, который принял какое-то участие в бесконечной огранке этого мира, и повлиял на наше мировоззрение определенным образом. Мыслителем может стать и астрофизик, и биолог, и историк, и культуролог, и психолог, и даже политик. А изобретатель, даже очень плодовитый, не является таковым. Лампочка Эдисона в общем не повлияла на мировоззрение людей. Люди просто пожали плечами, ввинтили ее в электрический патрон, и потушили вечернюю свечу.
[Примечание. Изобретения, новшества тоже безусловно сказываются на людях, когда новшеств становится много, и когда они образуют новую среду обитания. Но усилий одного разработчика, каким бы одаренным он ни был, недостаточно, - их должны быть сотни, тысячи. Теоретик же оказывает влияние вкупе с немногими другими, или даже единолично.
Подразумевается также, что те, кто пользуется всеми этими плодами цивилизации, сами достаточно цивилизованы. Ни отдельное изобретение, ни целая техносфера, ни научная концепция не способна повлиять на первобытное мышление дикаря. Дикарь может пользоваться отдельными изобретениями, не понимая принципа их функционирования. Например, винтовкой. Ну, что-то вроде: «Если приложить большую плоскую дубинку к бедру, направить ее на зверя или белого человека и потянуть за крючок сбоку – будет мясо».]
Мыслителями могут быть признаны также философ и литератор. Но эти двое стоят особняком. Ибо они оперируют не только (и даже не столько) твердо установленными фактами, относящимися к научной теории. Очень часто они используют и другие факты, относящиеся к житейскому опыту, собственному и чужому, и даже к области обыденного и повседневного. А кроме того, они не просто оперируют всеми этими разнообразными и разнородными фактами; они еще и пытаются донести до нас свое личное впечатление по поводу этой хаотической мешанины, имя которой – жизнь.
Причем, разница между философом и литератором не так велика, как может показаться на первый взгляд. Философ с легкостью превращается в писателя, когда излагает свои идеи литературным языком. Писатель же способен философствовать, хотя это, в общем, не входит в его обязанности. Все, в чем они действительно различаются – это метод описания внутреннего мира. Писатель чаще всего «разбирает» себя на отдельных литературных героев, на сюжетные эпизоды и на какие-нибудь декорации, а философ этого не делает. Философ избегает иносказаний, он прямо говорит о том, о чем думает.
§ 2. Теперь, когда все необходимые вводные слова сказаны, нужно определить: должны ли мы причислить к сонму видных мыслителей также и писателей Стругацких?
Юрий Ревич, сотрудник отечественного научно-популярного журнала «Компьютерра», как-то сказал: «Я думаю, Стругацкие более сильные мыслители, чем Лем».
Отметим эту реплику. Само сопоставление братьев Стругацких со Станиславом Лемом выглядит закономерно, - вне зависимости от того, насколько справедлива сопутствующая оценка Ю.Ревича. И Стругацкие, и Лем жили, можно сказать, по соседству, ибо страна Польша – соседка России. И Стругацкие, и Лем приходились друг другу современниками, они являлись практически и нашими современниками. И Стругацкие, и Лем формально причислялись к писателям-фантастам. Наконец, и Стругацкие, и Лем поднимали некоторые вопросы, связанные с обществом и обществоведением.
С судейской оценкой Ю.Ревича согласиться уже нельзя. Прежде всего - потому, что Лем был способен мыслить гораздо шире, детальнее, и притом легче, чем Стругацкие (хотя и не всегда делал это). Лем является чрезвычайно эрудированным человеком – можно сказать, на пределе возможностей. Немного нашлось бы в ХХ веке умов, могущих потягаться с ним, во всяком случае в области футурологии. С возрастом он стал делать поспешные, непродуманные, а то и просто банальные заявления, но случилось это тогда, когда ему стало уже под восемьдесят…
Стругацкие же подобной эрудицией не блистали. Ни в пору их творческой юности, ни в зрелости, ни в старости. В то же время, они не избегали общественных проблем, - настоящих или гипотетических. Каким же образом они их ставили?
Стругацкие никак не приспосабливались к выбранной ими проблеме в том смысле, что не рассматривали ее как повод к самообразованию. Рассуждая о человеческом обществе, они не оставляли читателю той альтернативы, которую всегда оставлял Лем, - воспринимать ли очередную проблему как гуманистическую, или же как академическую?
Наоборот: они приспосабливали предполагаемую общественную проблему к себе. Они не только переводили ее в плоскость чистой этики, но и приноравливали ее к собственным внутренним борениям (не говоря о них, впрочем, открытым текстом). Здесь они «отсекали все лишнее», как сказал бы один гениальный скульптор. Они достигли в этом деле такого мастерства, что его даже следует признать высоким искусством. Вот только к мышлению сие лукавое искусство не имеет ни малейшего отношения.
Это особенно сильно проявилось при описании утопии, их Мира Полудня. Классическая утопия включает в себя множество конкретных деталей - утверждений автора, как-то отвечающих его чаяниям, но при этом упорядоченных, - и поддается критике читателя, который «не согласен быть обманутым». Мир же Полудня критике поддается плохо. И не потому, что он привлекателен и приемлим, - просто в нем почти нечего критиковать. Общественное устройство как таковое полностью отсутствует, люди целиком руководствуются принципами частной жизни. Стругацкие просто собрали коллекцию друзей и знакомых, которые им нравились, и удалили всех тех, кто им почему-либо не нравился. Можно сказать, они не сумели или не захотели создать хотя бы настоящую утопию (не говоря уже о футурологических прогнозах).
И все-таки считается, что Стругацкие много размышляли о человеческом обществе.
Да, можно по-прежнему с удовольствием читать многие их вещи, пока они повествуют о приключениях симпатичных героев. Но в тех местах, где возникает слово «общество», - а оно временами действительно возникает, - трудно удержаться от недоуменного задирания бровей. Ясно, что Стругацкие совершенно не ориентировались в таких областях знания, как история, социология, теория управления, психология, педагогика, информатика, экономика, и др.
Впрочем, до недавнего времени этого никто не замечал: советский читатель был достоин своих властителей дум.
Здесь нам могут заметить: да что вы, собственно, хотите и от Стругацих, и от их читателей? Мол, господа хорошие, вы как-то забыли, что в советское время все названные дисциплины поддерживались в недоразвитом состоянии. В искусствено-недоразвитом. Причем в бывшем СССР, где жили Стругацкие, дела обстояли намного хуже, чем в социалистической Польше, где жил Лем. Очень мало было переводов специальной литературы, новых публикаций, или хотя бы переизданий, не было подлинно свободного обмена научными идеями. История (и мировая, и особенно отечественная) была переписана в СССР буквально набело, тщательно подогнана под т.н. исторический материализм и научный коммунизм. Экономика была плановой и сверхцентрализованной, - существовал ли в таком обществе хотя бы один грамотный экономист? Теория управления целиком сводилась к размеренному администрированию. Управление промышленным производством не рассматривало фактора конкурентной борьбы (за неимением такового), а государственное управление вообще, строго говоря, управлением не было, поскольку целиком определялось теневыми клановыми интересами внутри коммунистической партии… Положение с социологией, психологией и педагогикой было ничуть не лучше.
И еще два раздраженных вопроса непременно зададут нам. Разве эрудиция является залогом хорошего мышления? Мало ли людей начитанных, но явно глупых? С.Лем – скорее исключение из правила. И кроме того, даже если Стругацким и удалось бы глубокое самообразование, то что они могли сделать при наличии жесточайшей цензуры? Какие-такие футуристические прогнозы они могли бы делать?
На это следует ответить, что никто и не пытается обвинить Стругацких в чем-то. Не-мыслитель – это не вина. Ни перед отдельным человеком, ни перед целым обществом. А что касается цензуры, то нам следует взглянуть на все то, что было написано авторами уже после 1985 г., когда цензурные условия значительно смягчились. Если Стругацких не хватило на какую-то целостную философскую концепцию, то, может быть, нам будут интересны их отдельные замечания?
§ 3. В романе «Град Обреченный», опубликованном в 1989 г., читаем: «…Вы отнимаете у людей заботу о хлебе насущном и ничего не даете им взамен. Людям становится тошно и скучно. Поэтому будут самоубийства, наркомания, сексуальные революция, дурацкие бунты из-за выеденного яйца... <…> Две стороны одного медяка -- орел или решка. В итоге – либо голодный бунт, либо сытый бунт -- выбирайте по вкусу. <…> И вообще, знаете, что мне кажется? Как только общество решит какую-нибудь свою проблему, сейчас же перед ним встает новая проблема таких же масштабов... нет, еще больших масштабов. Отсюда, между прочим, следует одна интересная штука. В конце концов перед обществом встанут проблемы такой сложности, что разрешить их будет уже не в силах человеческих. И тогда так называемый прогресс остановится.» Это говорил Изя диктатору Фрицу Гейгеру и его советнику Андрею Воронину.
Что ж, попробуем это рассуждение на прочность…
Для начала отметим: диктатура как таковая не отменяет заботы человека о хлебе насущном. Правда, что-то в этом роде пытались декларировать коммунистические диктаторы, и немецкие национал-социалисты, но только они одни. Другие диктаторские режимы, у которых не было соответствующего идеологического размаха, не гарантировали населению полной занятости, не брали его де-факто на содержание. Учитывая это, следует спросить: описывается ли в «Граде…» именно коммунистическая или фашистская диктатура? Очевидно, нет, несмотря на то, что Фриц Гейгер - бывший унтер-офицера вермахта. И это первая неточность, допущенная авторами.
Вторая неточность: сексуальная революция и наркомания отнюдь не являются следствием диктатуры. Напротив, они гораздо шире распространены в либеральном обществе… Хотя, главной причиной является, конечно, не какое-то политическое устройство, а общее развитие материальной культуры, складывающейся в техносферу, урбанизация, коммерческая переоценка всего и вся, включая информацию и человеческие взаимоотношения. И - чрезмерное ускорение темпа жизни.
Можно заключить, что авторы попросту взяли худшие черты абсолютно разных обществ, черты, которые попались им на глаза в первую очередь, и свалили в одну кучу. То есть, они снова создали коллекцию – на этот раз коллекцию общественных перекосов, несводимых друг к другу. Попытавшись сформулировать проблему, они руководствовались поверхностным ассоциативным принципом. А это не мышление и не анализ. Это, если угодно, полный отказ от какого-либо анализа, выраженный, правда, в художественной форме.
Теперь - третье замечание. Человеческое общество не представляет собой одну большую проблему, как это следует из цитаты. В любом реальном обществе существует целая сумма проблем, разнообразных и «малых».
И, наконец, четвертое замечание, – замечание-вопрос: а что такое прогресс? Или, вернее, каким бывает прогресс?
Придется отвечать самим. С ходу можно выделить технологический прогресс, социальный, культурный и этический. Причем, как свидетельствуют человеческое прошлое и настоящее, все эти стороны прогресса не обязательно сопутствуют друг другу. Они могут даже противоречить друг другу в чем-то. Но авторы не разделяли их никак. Ни в этом произведении, ни в других.
Я привел этот характерный пример, чтобы показать, что Стругацкие не предприняли попытки настоящего мышления, даже когда им представилась возможность. Ведь мышление подразумевает именно деление, и последующий синтез. А Стругацкие определенно тяготели к неким универсальным понятиям («проблема», «прогресс», «воспитание»), между которыми можно было бы быстро перебросить мостик, и тем самым сымитировать акт мышления на глазах у читателя.
Правильнее всего было бы сказать, что они тяготели к неопределенностям, - если учесть сказанное выше.
(Однажды Б.Н.Стругацкому задали вопрос в офф-лайне по поводу т.н. теории воспитания, на необходимости которой авторы настаивали в других произведениях. Что должно включать в себя воспитание, не следует ли отделить его от образования? Б.Н.С. ответил, что воспитание должно включать в себя все сразу: и образование, и хорошие манеры, и нравственность, и любознательность. То есть, в дроблении этого понятия читателю также было отказано.)
§ 4. Впрочем, серьезным базисом для размышлений может служить не только образованность, но и житейский опыт. Особенно хорошо, когда они сочетаются вместе. Но если у писателя есть хотя бы что-то одно – это тоже неплохо.
По поводу опыта Б.Н.С. довольно ясно высказался сам в «Комментариях к пройденному»: «Жизнь моя (да и АН, пожалуй) отнюдь не изобиловала -- слава Богу! -- ни увлекательными приключениями, ни загадочными событиями, ни социально-значимыми поступками, ни хотя бы тесными контактами с великими людьми XX века. Поэтому мемуары мне писать просто не о ком и не о чем…»
Многие соображения Стругацких, чего бы они ни касались – это не столько предметные выводы, к которым продвигаются долго и трудно, сколько «провокационные гипотезы». Те, что моментально забываются самими авторами (из-за крайней своей неопределенности), но вызывают яростные попытки понимания, прояснения, перевода на какой-то иной язык, дискуссии и споры (из-за их неопределенности же).
Почитатель Стругацких может возразить, что гипотезы, в том числе и провокационные, составляют основу фантастики как литературного жанра. И он конечно будет прав! Все же не будем смешивать два различных понятия: гипотеза как сюжетообразующая идея, и гипотеза как краткое законченное утверждение.
В качестве последнего можно взять цитату из ГЛ: «Эмоциональная сфера супера с точки зрения обычного человека представлялась бы как патология. Болезнь... Жизнь - болезнь материи, мышление - болезнь жизни.» Что авторы имели ввиду? При чем здесь болезнь? Впрочем, над этим не нужно гадать. Всякий, кто внимательно наблюдал за офф-лайн-интервью с Б.Н.С., знает: никаких резервных аргументов, чтобы подкрепить, обосновать, прояснить какую-либо точку зрения, у него нет. Он просто настаивает на своем. Знаменитые «недомолвки» Стругацких на самом деле не являются недомолвками: авторы сказали все, что хотели сказать, выговорились полностью. Зная это, как мы можем отнестись к «болезни материи», к другим подобным формулировкам? Звучит примерно так же, как «шанхайский барс» Остапа Бендера или, допустим, «альпийское нищенство».
Но ведь О.Бендер был мошенником, не так ли?
§ 5. Поскольку выше мы говорили о С.Леме, то надо заметить, что и Лем не стал бы литератором, если по-настоящему глубоко разбирался бы во всех тех дисциплинах, к которым апеллировал. Он стал бы ученым, общался бы с учеными, и писал бы в специализированные научные журналы. Лем никогда не являлся ученым профессионалом. Тем не менее, он и любопытный, и начитанный литератор.
Как и Стругацким, Лему тоже случалось работать… ну, не мошенником, а эдаким интеллектуальным провокатором. Но в подобных случаях Лем становился ироничным, – давал понять, что речь идет именно о провокации. Он очень легко (подозрительно легко) мог отнестись к какой-нибудь своей мысли, которая, по идее, должна была внушать пессимизм.
Стругацкие же, сформулировав что-то, начинали со всей серьезностью относиться к тому скромному философскому результату, которого им удавалось достичь.
Итак, выдающимися мыслителями Стругацкие не являются. Но, может быть, они являются видными гуманистами? Ведь ценность литературного произведения чаще всего заключается не в мыслях, высказанных автором, а в героях, в их характерах, личных проблемах, переживаниях и поступках. Если Стругацкие не справились с четкой постановкой обществоведческих проблем, или сознательно уклонились от этого, то, быть может, они поднимали проблему личного выбора, затрагивали вопросы этики?
Давайте посмотрим на них и с этой стороны.
Часть II. Стругацкие – великие гуманисты?
§ 1. Прежде чем приступить к этой теме, нужно разделить все романы, повести и рассказы Стругацких на две большие группы: те, что принадлежат к утопическому циклу, посвященному Миру Полудня, и те, которые к этому циклу уже не относятся.
Утопические произведения ставят проблему личного выбора героя, - выбора, о котором, возможно, никто и никогда в его вымышленном мире не узнает. Не-утопические – проблему взаимоотношений героя-гуманиста с другими людьми, которые как-то иначе чувствуют себя в существующем мире, и совсем иначе видят грядущий «новый мир».
§ 2. Проблема выбора в утопии. Если мы внимательно посмотрим на то, как понимает проблему выбора утопический герой Стругацких, то мы поневоле придем к парадоксальному выводу: деспотия в их Мире Полудня вовсе не уничтожена. Вернее, она уничтожена лишь в политическом смысле - перенесена внутрь человека. Каждый сам себе и деспот, и раб.
Следует отметить: большая заслуга Стругацких заключается в том, что они были единственными советскими писателями, кто вывел на страницы своих книг прямостоящего, не униженного и не оскорбленного героя. Не униженного ни одной из внешних сил – ни бездушным чиновником, ни завистливым сослуживцем, ни ложным другом, ни супругом. Стругацкие никогда не приучали своего читателя к страху перед окружающей жизнью, которая представлялась остальным авторам непонятной, опасной и обезоруживающей. Которая время от времени действительно становилась такой.
Однако они приучали своего читателя к другому. К страху перед нравственным выбором.
Предлагая читателю выбор, который ему предстояло сделать вместе с героями, Стругацкие максимально обосновывали, укрепляли и усиливали противоположные точки зрения на проблему. Причем, и PRO и CONTRA с учетом всех обстоятельств дела оказывались очень плохими, ужасными. Нравственный выбор буквально плющит героя Стругацких, как мощный гидравлический пресс. Их герой обречен на безысходное мучение: до принятия решения его давит сама необходимость тяжелого выбора, а после – совесть, ибо все решения были плохими. Поэтому выбор у Стругацких – это не самостоятельное формулирование героем моральной дилеммы, которую ему предстоит как-то разрешить, а жестокий жребий, который выпал этому герою. Рок. То есть, на самом деле никакого выбора у него нет: человек просто «неудачно попал»… Рудольф Сикорски, например, 40 лет (!) размышлял о том, что ему делать с Львом Абалкиным, подозреваемом в родстве с т.н. Странниками (см. «Жук в муравейнике»).
Возможно, теория воспитания, на которой настаивали эти авторы, и прославленные учителя Мира Полудня должны были создать именно такого человека? И - такое общество, где жесточайшим деспотом человека становится его собственное нравственное начало?
Здесь раздраженный почитатель Стругацких вновь подаст голос, и напомнит нам, что такому герою есть вполне четкое объяснение. Этот герой делает выбор в условиях избытка времени. Сами авторы жили и работали в коммунистическом государстве, где время не приравнивалось к ресурсам, - оно было неисчерпаемо, как воздух, вода или солнце. Или, во всяком случае, казалось неисчерпаемым. Но, как заметил С.Паркинсон, «работа заполняет время, отпущенное на нее». Поэтому с принятием нравственного решения герои Стругацких не торопятся.
Нашему современнику становится трудно понять Стругацких, поскольку сам он находится в условиях недостатка, дефицита времени, и в доброй половине случаев принимает решения инстинктивно. И современника нельзя за это осуждать, ибо замедлить время или растянуть его по собственному произволу он не в состоянии. Но, продолжит почитатель, точно так же нельзя осуждать Стругацких за то, что в коммунистическом государстве никто никуда не торопился. Стругацкие не могли как-нибудь укоротить время, как наш современник не может его удлинить. И поэтому у тогдашних интеллектуалов нравственное чувство переставало быть цивилизованной роскошью, - «замедленный» нравственный выбор превращался в их личный ад.
Мы не сможем не прислушаться к этим словам, если они будут произнесены. Но - только ли избыток времени у героев служит причиной тому, что PRO и CONTRA в дилеммах Стругацких сбалансированы так хорошо?
В конце концов, ситуация-то оставалась во власти авторов. Они вполне могли добавить песчинку-другую на какую-то чашу весов. Но они не делали этого. Либо они сами были подобны своим героям, и наслаждались муками выбора, либо же они любили эксперименты над героями и, следовательно, над своими читателями: ставили человека в безвыходное (с точки зрения совести) положение, и смотрели, что из этого может выйти. Если верно второе, то их никак нельзя считать великими гуманистами.
Очень любопытно отметить, что в одном из своих бесчисленных сетевых интервью Б.Н.С. сказал: “Меня, честно говоря, мало интересуют отдельные личности и их амбиции. Интересна сама ситуация”.
§ 3. Кроме того, следует обратить внимание и на их оценку содержания нравственного выбора. В одном из своих интервью Б.Н.С. сказал: «Вся будничная жизнь есть ничто иное, как последовательность выборов, причем, как правило, между плохим и очень плохим (неприятным и очень неприятным, нежеланным и совсем уж нежеланным)».
С этим утверждением очень трудно согласиться. Навскидку можно выделить сразу три разновидности выборов:
- Между нравственным и полезным,
- Между желаемым сейчас же, и необходимым потом,
- Между формальным логическим доводом, и житейским опытом.
Вот первое утверждение, касающееся данной схемы: все эти виды выборов качественно различны, и практически несводимы друг к другу. Второе: два последних выбора не имеют непосредственного отношения к морали. И третье: все три выбора являются позитивными.
Сравним это со схемой Б.Н.С. Во-первых, говоря о выборе, он брал исключительно негативные случаи (колебания между «НЕ» и другим «НЕ».) Во-вторых: если, например, «полезное» и «нравственное» в общем случае не являются ни тождественными, ни взаимоисключающими понятиями, то у Б.Н.С. «плохое» и «очень плохое» оказываются одновременно и тождественными (качественно), и взаимоисключающими (количественно, - если только у плохого есть общепринятая единица измерения).
Возможно, Стругацких интересовали не столько моральные проблемы, сколько неразрешимые проблемы. А мораль служила им только предлогом для постановки эксперимента. Но далеко не каждая проблема, даже неразрешимая, имеет моральную окраску.
(Человек, утверждающий, что мораль присутствует абсолютно во всем, обычно любит навязывать окружающим чувство вины – буквально за каждое телодвижение, за каждый вздох, за каждую мысль. И, хотя это имеет отношение уже не столько к Стругацким, сколько к их фэнам, мы все-таки спросим: является ли такой человек гуманистом?)
.
§ 4. Выбирали ли Стругацкие вместе со своим читателем? Или же проблема выбора была не более чем обязательной игрой, которую им приходилось отыгрывать перед вечно сомневающимся интеллигентом (в данном случае – шестидесятником)?
Обратим внимание на то, что в своих повестях Стругацкие почти не создавали таких обстоятельств, которые были бы объективными в рамках сюжета. Или – создавали их недостаточно. Их повести – это, главным образом, суммы человеческих характеров, «хороших» и «дурных». Иными словами, Стругацкие не прорабатывали миров, в которых жили их герои. Они прорабатывали лишь зеркальные взаимоотражения героев (с их частным видением фантастического мира) в глазах друг друга.
Вероятно, это поможет объяснить, почему ни одна экранизация Стругацких не была удачной. С точки зрения сюжета экранизировать было почти нечего, а с точки зрения впечатлений героев – нужно обладать немалым художественным мастерством, чтобы экранизировать внутренние миры и то, что в них отражается. Но не будем отвлекаться… Какую бы проблему авторы нам ни предложили, остается абсолютно непонятным, насколько верно или неверно (сочувственно или равнодушно) разрешили проблему их герои. Может быть, объективный социальный мир, в котором живет тот же Экселенц, хрупок настолько, что «подкидыши» Странников с ним несовместимы, что c Абалкиным случилось то, что должно было случиться? Или же мир Экселенца с его Учителями попросту ужасен, как оруэлловский, хотя и развит при этом технологически?
Мы можем лишь догадываться – по слишком затянувшимся сомнениям Экселенца, - что Мир Полудня не так уж хрупок, и не так ужасен. Но сам мир нам не показали.
Выше (в Части I) мы уже говорили и об относительно слабой детализации антуража в произведениях Стругацких, и о склонности Стругацких к провокационным гипотезам – правдоподобным утверждениям, за которыми не стоит никакое реальное базисное знание. Быть может, проблема выбора, за которой стоят только люди с их частными мнениями, но отнюдь не все обстоятельства дела – это тоже своего рода провокация, призванная надежно «подвесить» читателя?
Зададимся еще раз вопросом: выбирали ли Стругацкие вместе с читателем?
§ 5. Вольно или невольно, Стругацкие положили начало своеобразному культу неполноценности среди части своих почитателей, занятых бесконечным «взвешиванием» той или иной ситуации. А культовой эта неполноценность стала потому, что она не была чем-то таким, от чего хотели избавиться. Напротив, читатели к этой форме неполноценности совершенно сознательно стремились.
Совесть, или этическая интуиция, обычно подсказывает человеку верное решение, какой бы выбор перед ним ни стоял. При условии, что человек подобной интуицией обладает. Если же он обладает ею, или не прислушивается, он пытается «вычислить» верное решение путем бесконечного числа итераций, последовательных «за» и «против», не умея на чем-нибудь остановиться. И он либо терпит неудачу, либо вообще ничего не предпринимает.
Если бы Франенштейн, собранный из кусочков по образу и подобию своего земного создателя, помимо человекоподобного облика был бы наделен еще и человекоподобной совестью, то его совесть, должно быть, проявила бы себя именно так – в форме последовательных этических итераций, не имеющих конца.
Б.Н.С. говорил однажды (возможно - опять-таки в своих «Комментариях к пройденному»), что выбор между «хорошим» и «лучшим» довольно нелеп. А выбор между «плохим» и «хорошим» - очевиден. То есть, ни о том, ни о другом не нужно писать. Не нужно посвящать этому романы или повести. Поэтому у него выходило, что писать нужно только о выборе между «плохим» и «очень плохим».
Но, быть может, Стругацким совсем не следовало писать о человеческом выборе, если они не смогли понимать его иначе?
§ 6. Проблема отношений с простыми, слишком простыми людьми. Перейдем теперь к героям тех произведений, которые не относятся к Миру Полудня. За пределами Полуденного цикла Стругацкие проявили себя не как гуманисты (вернее – авторы, претендующие на гуманизм), но как сатирики.
Примечательно, что Стругацкие, как бы они ни отталкивались от современной им действительности – осуждали ее, или придумывали что-то альтернативное ей - не становились в оппозицию к господствующей коммунистической идеологии и ее принципам. Они находились в оппозиции лишь к реальным людям, облеченным властными полномочиями, и проповедующим эти принципы.
Отвечая на вопросы в офф-лай-интервью, Б.Н.С. сказал: «Идея коммунизма - мира чистых, добрых, бескорыстных людей, главной целью и главным наслаждением которых является творческий труд, - эта идея так же бессмертна, как и идея Бога. Другое дело, что между реальными коммунистами ХХ века и коммунизмом, как идеей, так же мало общего, как между очковой змеей и интеллигенцией…» Там же: «…Я много раз уже об этом писал, но считаю необходимым здесь повторить снова и снова, что я ничего не имею против коммунизма, как общества свободных людей, занятых свободным творческим трудом и воспитанных в представлении о том, что наивысшим человеческим наслаждением является именно этот свободный творческий труд. Но я категорически против коммунизма, строителями коего являются товарищи Зюганов, Шандыбин и генерал Макашов. Ощутите, наконец, разницу!»
Поэтому произведения Стругацких, претендующие на звание сатирических, ни в коем случае нельзя считать оппозиционными. Ибо оппозиция к политическому строю в целом, и оппозиция к отдельным человеческим характерам, которые сей строй порождает – это настроения, которые должно четко разграничить. Сатиру Стругацких следует признать не политической, а мизантропической.
Некоторые читатели утверждают, что в советской литературе Стругацкие стоят рядом с Ильфом и Петровым. Но это не совсем верно. А может быть, совсем неверно. Сатира сатире рознь, она может быть замешана на двух вещах:
- На осмеянии кого-то или чего-то;
- На осуждении кого-то или чего-то.
Про Ильфа и Петрова можно сказать довольно уверенно: их сатира вызывает осмеяние составленной ими человеческой кунсткамеры, – причем, даже не особенно злое. Тогда как Стругацкие определенно напирают на осуждение своей кунсткамеры. А это не такие уж близкие эмоции, как может показаться на первый взгляд.
Вот здесь следует спросить: в чем преимущества осмеяния для читательской души, и преимущества осуждения? Какой из двух литератур следует отдать пальму первенства: той, что заставляет читателя саркастически смеяться, или той, что заставляет его осуждать?
Казалось бы, смех – более низменная и примитивная эмоция, нежели суровое осуждение. Смеющийся умаляет чужое достоинство, каким бы ничтожным оно ни было до того. Смеющийся поначалу бездействует, ибо, с его точки зрения, одного смеха достаточно для уничтожения противника. Наконец, со смеющимся невозможно вступить в диалог, объясниться, и прийти к какому-то компромиссу, поскольку смех выражается не в словах, а в неких лающих звуках… Все это так. Но когда я вижу, что делает с людьми благородное осуждение, я всегда спрашиваю: может, лучше будем все-таки зубоскалить, а?
В произведениях Стругацких присутствует целый ряд антигероев, на первом и на втором плане повествования - Выбегалло, Вунюков, Домарощинер, Господин Президент, Муджжа-Ибн-Мурара, др. В чем бы они ни различались, они неизменно схожи в одном: они заведомо отвратны, с-порога отвратны, одним-росчерком-пера отвратны. Когда читатель сталкивается с подобными персонажами, он, по сути, лишен возможности выбирать, относиться к ним плохо или нет. Авторы все решили за него. Такие персонажи – аппеляция к безусловному рефлексу осуждения (если можно так это называть), т.е. к темной стороне читательской души.
Ведь иные читатели начинают размышлять примерно так: «Я осуждаю, значит, сам я человек хороший, - а к тому же умный, ибо можно ли быть хорошим без ума?» Собственные ум и доброта с легкостью выводятся из вульгарного «фэээ!». Но настоящей внутренней работы читатель в этом случае не проделывает - ни интеллектуальной работы, ни духовной.
Надо сказать, у советского человека (и советского читателя в том числе) был, без преувеличения, 101 рецепт того, как стать Человеком-с-большой-буквы всего за полчаса. Поскольку Стругацкие обращались именно к советскому читателю, они дали ему примерно то, чего он хотел, - 102-й рецепт. «Осуждайте, и вы будете Людьми».
В свете сказанного выше становится ясно, что осуждение кого-то или чего-то не имеет никаких преимуществ перед осмеянием. Даже наоборот: именно у осмеяния больше достоинств. Ибо смех рано или поздно умолкает, сколько бы раз ни повторялась нелепая сцена, или не возникал соответствующий персонаж. «Это уже не смешно, - скажет читатель или зритель, - это на самом деле трагично, и с этим надо что-то делать». А вот чувство осуждения ничуть не иссякает: оно вновь и вновь возникает в читателе, вне зависимости от того, сколько раз автор явил ему ту или иную одиозную фигуру. И осуждение очень приятно большинству людей: удовольствие от своих мнимых достоинств моментально перевешивает все практичные мысли. Тогда-то выясняется, что одиозная фигура – это очень даже удобная фигура, и в литературе и в жизни.
Быть может, Стругацкие не умели смеяться? Или им попросту не хватило литературного таланта, чтобы выразить смешное на бумаге? Но первый же пример – роман «Понедельник начинается в субботу» – эти предположения опровергает. Стругацкие умели смеяться. И они пр
|
Антон Светличный
|
# Дата: 14 Июн 2004 20:31
Текст настолько обширный, что на развернутое комментирование не хватит пороху. Ограничусь, насколько возможно, констатациями.
1. Статья построена на опровержении тезиса, взятого с потолка, а не из реального общения с большим числом читателей Стругацких. Георгий Маджиров не является типичным фэном, напротив того, число таких фэнов у Стругацких исчезающе невелико.
2. Рассуждения о понятии "мыслитель" достаточно невнятны и противоречивы. Очевидно, автор не читал трудов философа Иммануила Канта, а то бы он знал, что труды эти написаны исключительно непопулярным, тяжеловесным языком. Кант совсем не из тех, "кто умеет перевести полученные результаты на достаточно простой язык", таким образом, он, по всей видимости, не может быть причислен к мыслителям. С другой стороны, если "Мыслитель – это человек, который принял какое-то участие в бесконечной огранке этого мира (нечеткая метафора; мир - не драгоценный камень, его никто в прямом смысле не ограняет, а что на самом деле имеется в виду - сложно сказать. - А.С.) и повлиял на наше мировоззрение определенным образом" (каким именно образом, кстати и на чье именно "наше"?), то непонятно, почему нельзя признать мыслителем, например, автора "Сказки о глупом мышонке" или любого другого писателя, независимо от масштаба дарования, в том числе, разумеется и Стругацких.
2. 1. Кроме того, опровержение, построенное на собственных дефинициях ключевых терминов, строго говоря не может считаться таковым. Из того, что Стругацкие не являются "мыслителями" при одном значении термина никак не следует то, что при другом значении они тоже не будут являться. Вполне очевидно, что автор и его заявленный оппонент трактуют термин по-разному, а значит в качестве опровержения весь последующий текст несостоятелен.
2.2. Само определение термина также нуждается в уточнении. Если мыслитель - это "ученый или интеллектуал, чьи исследования создают концепцию, выходящую далеко за установившиеся рамки его специальности", то имеет смысл выяснить - каким образом должна быть выражена концепция (например, насколько научно)? насколько далеко она должна выходить (опять метафора; концепция не ходит)? вообще, имеется в виду использование материалов из чужих специальностей при создании концепции или судьба результата? Т.е. если академик Фоменко создал концепцию за рамками своей специальности, в науке истории - он мыслитель или нет? Добавлю, что у философии и литературы рамок, судя по всему, вообще нет; и если философ и литератор могут быть признаны мыслителями, то было бы любопытно - на каком основании?
2.3. В целом "после всего вышесказанного" причисление или непричисление кого-либо к мыслителям выглядит в достаточной степени произвольным. Невозможно, пользуясь рассуждениями автора, сделать прогноз, посчитает он того или иного деятеля культуры XX века мыслителем или нет.
3. Хотя я не намерен спорить с тем, что отдельно взятое изобретение не способно основательно изменить мировоззрение людей, я все же рекомендовал бы автору пролистать "Ни дня без строчки" Юрия Олеши, где он среди прочего рассказывает о том, как изменился городской пейзаж после появления электрического освещения улиц.
4. Целая техносфера, в отличие от отдельного изобретения, обязательно повлияет на мировоззрение дикаря, если он в нее (техносферу) попадет.
5. Писатель чаще всего «разбирает» себя на отдельных литературных героев, на сюжетные эпизоды и на какие-нибудь декорации... Так поступает только плохой писатель. У хороших писателей произведения, как правило, не сводятся к личной биографии.
5.1. ...а философ этого не делает. Философ избегает иносказаний, он прямо говорит о том, о чем думает. Против такого подхода к литературе возражал покойный Лотман (а вместе с ним Толстой, Тынянов, Мандельштам и многие другие). Зачем тогда, спрашивается, нужна литература, если философ скажет все то же самое, только короче и без иносказаний? Почему тогда литература не отмерла за ненадобностью, как более сложный (чем философия) способ передачи той же самой информации (это закон природы - из двух функционально тождественных систем выживает более простая, а более сложная вымирает)? Вероятно, литератор все-таки думает не о том же, о чем философ.
6. Юрий Ревич, сотрудник отечественного научно-популярного журнала «Компьютерра», как-то сказал... Было бы неплохо, если бы автор ссылался на достоверно зафиксированные высказывания, а не на собственные реконструкции. Кроме того, любопытно, предназначалось сказанное лично ему или он знает фразу Юрия Ревича в пересказе третьих лиц? (Кстати, с самим высказыванием Ревича я бы тоже не согласился.)
6.1. Не совсем ясно, что значит "мыслить легче, чем кто-то". Точнее даже, совсем не ясно, ибо не Хлестакова же автор имел в виду ("легкость в мыслях необыкновенная").
6.2. В определении мыслителя об эрудиции речи не было, поэтому не до конца понятно, зачем автору упоминать эрудицию Лема и тем менее понятно, при чем здесь Стругацкие? Действительно, людей более широко образованных, чем Лем, в XX веке было немного. Подозреваю, что эрудированы менее его были и многие из тех, кого автор причислил бы к мыслителям. Ну и что? Вероятно, чтобы получить звание мыслителя необходим какой-то образовательный ценз? Если да, то в чем он выражается?
6.3. Не вижу смысла упрекать АБС в том, что они не Лем и пишут не так как он. Кроме него так, может быть, еще человек пять в XX веке писали (Борхес, Крижановский... кто еще?), ну десять - следует ли из этого, что все остальные писатели мыслителями быть названы не могут? Голдинг? Честертон? Грасс? Коэльо?
6.4. Автор превратно представляет себе метод работы писателя. Писатель не обязательно идет в построении вещи от общественных или иных проблем; не каждый писатель, и даже не каждый хороший писатель думает "дай-ка я напишу что-нибудь злободневное о гендерной проблематике". Также писатель совсем не обязан давать в произведении аналитический очерк рассматриваемого вопроса (из того, что Лем делает это в "Солярисе" или "Гласе господа" не следует, что это общее правило, и даже сам он не всегда пишет так).
6.5. Снова непонятно - что значит "плоскость чистой этики"? "приноравливали к своим внутренним борениям"? Если они не говорили открытым текстом, то как говорили? Что именно "лишнее" они отсекали и от чего? Почему их деятельность не имеет отношения к мышлению? Хочет ли автор сказать, что Стругацкие вообще не думают? Если нет, то что он хочет сказать?
6.6. Мир Полудня критике поддается прекрасно, автор просто не в курсе, в нем очень много чего можно критиковать. Рекомендую просмотреть на этом форуме темы (они глубоко в архиве)( "Мир 'полудня' - свобода или тоталитаризм", "Мир Полудня АБС vs. Открытое Общество Дж.Сороса", "АБС и марксизм". Про общественное устройство в МП в целом сказано довольно много, другое дело, что фокус - это верно - смещен на частную жизнь, но это уж особенность творческой манеры.
6.7. Решение вопроса о том, сумели или нет Стругацкие создать "настоящую утопию" сильно зависит от того, что понимать под этой самой утопией. В смысле Томаса Мора и Томазо Кампанеллы - да, не сумели, но, думаю, и не пытались, и это понятно, т.к. при использовании подобного классическому метода письма в XX веке получаются, как правило, антиутопии, да и сами тексты, оформляющие жанр, описывают общества, жизнь в которых для нынешнего человека будет пыткой. А в смысле "места, где хочется жить" - очень даже получилось; это, конечно, иллюзия, но вполне правдоподобная, и правдоподобная именно из-за выбранной Стругацкими расстановки акцентов в описании. Правда в поздних повестях АБС сами разрушают эту иллюзию.
6.8. Действительно ли автор хочет сказать, что для фантаста написание утопии или футуристических прогнозов - единственный способ ставить общественные проблемы? По крайней мере, из заявленной неудачи АБС в области утопии делается вывод, что они мало размышляли или совсем не размышляли об этих проблемах. Мне такое заявление кажется несколько преувеличенным. "И, все-таки, считается, что Стругацкие много размышляли о человеческом обществе" - кем именно считается?
6.9. Ясно, что Стругацкие совершенно не ориентировались в таких областях знания, как история, социология, теория управления, психология, педагогика, информатика, экономика, и др. Хорошо было бы, не оставляя это утверждение голословным, описать цепь умозаключений, которая к нему привела. Из того, что АБС разбирались во всем этом хуже Лема, не следует, что не разбирались совсем. А в СССР, как к нему ни относись, наука все же была, и в частности хорошие историки и психологи.
6.10. Стругацкие не были властителями дум "советского читателя", потому что нет такого зверя в природе. Советских людей, читавших книги, кроме этого общего признака не объединяет в единое целое больше ничего.
7. Анализ цитаты из ГО строится на неверной посылке. Изя описывает проблемы не диктатуры, а технократии и развивает крамольную для советской идеологии идею, согласно которой не может существовать общество, все члены которого постоянно и абсолютно счастливы. Бунт, по Кацману, следствие не классовых противоречий, а коренных свойств человеческой натуры, и НЕ ЗАВИСИТ ОТ ОБЩЕСТВЕННОГО СТРОЯ (это к вопросу о том, важно ли было для АБС строить непротиворечивую модель общества) или, другими словами, построение коммунизма (в том смысле, какой вкладывали в него партийные идеологи) неосуществимо в принципе. Этот диалог у Гейгера - одна из тех причин, из-за которых ГО никак не мог быть напечатан в СССР. Писался он, кстати, еще с 70-х годов, в стол.
7.1. Соответственно, все последующие рассуждения автора, интересные сами по себе, к ГО неприложимы.
7.2. Из цитаты не следует, что человеческое общество представляет собой одну большую проблему.
7.3. Автор, судя по уровню его рассуждений о мыслителях, тяготеет к неопределенностям в гораздо большей мере, чем АБС. "Врачу, исцелися сам", в конце-то концов.
8. Автор, что характерно, не заметил иронии в словах БНС о своей биографии. Автор совершенно неверно полагает, что жизненный опыт - это большое количество каких-то экстраординарных событий. Между тем, жизнь наша состоит в основном из событий вполне типичных, и задача и ценность писателя (да и мыслителя) заключается как раз в умении найти в них повод для размышлений, увидеть их нетипичность. АБС вообще будут ценны для потомков как советские люди второй половины века, чьи книги отражают и осмысливают их время и поднимают проблемы, характерные для этого времени. БНС, в частности, как минимум пережил войну, блокаду, а потом прожил вместе со страной большую насыщенную жизнь, и его эволюция именно как мыслящего человека своего времени, "обдумывающего житье" - весьма интересна и познавательна. Если для автора это не так - что тут поделаешь. Но если ему не интересна проблематика книг АБС - зачем он их читает?
8.1. Было бы любопытно узнать, какие именно соображения АБС автор считает провокационными гипотезами, которые авторы сами тут же забывают. Не путает ли автор Стругацких с Перумовым, который и правда может забыть о введенном им же самим персонаже?
8.2. Краткое законченное утверждение называется не "гипотеза", а "афоризм". Афоризм "Жизнь - болезнь материи, мышление - болезнь жизни" в таком виде принадлежит, по всей видимости, Стругацким, но восходит к "Трем товарищам" Ремарка, а от него к "Заратустре" Ницше. Напомню также название фильма Кшиштофа Занусси "Жизнь как смертельная болезнь, передающаяся половым путем". (Кстати, не уверен, что у Лема нигде не встречается эта идея.)
8.3. Что авторы имели ввиду? При чем здесь болезнь? Ну да, еще бы. Очень легко обвинять авторов в том, что ничего не понял. Все остальные писатели и режиссеры тоже, конечно, ничего в виду не имели и уж к мыслителям причислены быть не могут ни за какие коврижки, особенно Ницше. Совесть надо иметь, вообще-то, и прежде чем писать "категоричную критику" хотя бы познакомиться с материалом. Для кого, спрашивается, Курильский свой цитатник потом поливал? Для дяди?
8.4. "Всякий, кто внимательно наблюдал" за БНС в оффлайне знает, что БНС старый уставший человек, которому просто лень в трехсотый раз повторять одни и те же аргументы, особенно для таких вот критиканов.
8.5. Итак, о том какими мыслителями являются Стругацкие, мы узнаем в другой раз, когда найдется человек, который проделает добросовестную работу, а не слепит на коленке незнамо что.
9. "Утопические произведения ставят проблему личного выбора героя, - выбора, о котором, возможно, никто и никогда в его вымышленном мире не узнает" - откуда автор взял это определение утопии? Относятся ли к утопическим произведения "Пикник на обочине", "Трудно быть богом", "За миллиард лет до конца света", построенные на проблеме личного выбора? Причем здесь то, узнает кто-либо о личном выборе героя или нет?
9.1. "...большая заслуга Стругацких заключается в том, что они были единственными советскими писателями, кто вывел на страницы
своих книг прямостоящего, не униженного и не оскорбленного героя" - полный бред. Сколько советских писателей прочитал автор, чтобы делать подобные умозаключения? Я уже молчу о нефантастике, но хотя бы Ефремова-то он читал? Стругацкие никогда не приучали своего читателя к страху перед окружающей жизнью, которая представлялась остальным авторам непонятной, опасной и обезоруживающей. - то же самое. Если это утверждение основано не на невежестве, то я не знаю, на чем.
9.2. Особенности нравственного выбора в книгах АБС описаны, в общем, прилично, за исключением одного - отрицательной оценки. Ну не нравятся автору Стругацкие - ну пусть Головачева почитает, там все просто и понятно - вот хорошие, вот плохие, выбор можно смело делать инстинктивно, думать не о чем. Нет, автору неймется, вот неправильно АБС писали и все. И с чего он взял, что АБС жили в коммунистическом обществе? И кто ему сказал, что в СССР был избыток времени? У кого был этот избыток?
9.3. Определение гуманиста автор давать уже и не пытается. Стругацкие пишут так-то и так-то, поэтому они не гуманисты - вот ход его рассуждений. Спорить с этим невозможно, поэтому я, пожалуй, прекращу отвечать, ибо зачем? И так все ясно. Невнятица, передергивания (автор может выдернуть высказывание БНС из обыденной речи и рассмотреть его по меркам трактата по логике), аргументы на уровне моральных оценок... На какого читателя он рассчитывал, сказать трудно.
А. С.
|
